Tessa, 15.04.2011 23:07
—
развернуть
Запрещенный на 65 лет
15 апреля — 125-летие со дня рождения Николая Гумилева
Еще не раз вы вспомните меня
И весь мой мир, волнующий
и странный…
Но как же было вспоминать?! Гумилева, расстрелянного в августе 1921 года по так называемому таганцевскому делу, держали под запретом дольше всех, до 1986 года, до перестройки. Три поколения читателей не могли найти в «открытом доступе» ни его книг, ни статей о нем. И переписывали «Шатер», «Колчан», «Огненный столп» от руки.
В моей семье все его сборники были. Зачитывался я ими с довоенного детства. Лишь в блокаду мама отдала два или три из них за кусочек дуранды (так ленинградцы называли жмых).
В моей жизни Гумилев сыграл особую роль. Я стал африканистом. И путь этот начался с его стихов.
Я знал, что «мир волнующий и странный» он создавал рядом, на улице Радищева (моя мама и я жили с 1930 года в соседнем доме). Тут он провел последние три года жизни. Тут написал африканские стихи — сборник «Шатер». Тут грустил, что Африка уже ему недоступна.
Гумилев в Африке
Только вспомнишь — и нет вокруг
Тонких пальм, и фонтан не бьет;
Чтобы ехать дальше на юг,
Нас не ждет большой пароход.
Петербургская злая ночь;
Я один, и перо в руке,
И никто не может помочь
Безысходной моей тоске.
Тут, возле его дома, мама рассказывала мне, что ее давняя подруга Нина Ивановна Ястребова — сестра Николая Ивановича Ястребова, человека, чье имя в списке расстрелянных стоит рядом с именем Гумилева. Подружилась она с моей мамой в ссылке, в таежной деревне (где я и родился). Так что о «деле Гумилева» мама знала не из последних рук. Да и я, уже взрослым, расспрашивал Нину Ивановну.
Во время блокады, да и потом, в самые тяжелые дни, мне помогал пример его жизни. Он сумел в годы Гражданской войны не растеряться, как многие. Поэты, писатели эмигрировали, а он, наоборот, в 1918-м вернулся из Англии в Петроград. Создал кружки молодых поэтов — и стал их кумиром. Писал, переводил, выступал с лекциями. Его избрали главой Союза поэтов. В эти же годы написаны лучшие стихи — книга «Огненный столп».
Как он объяснял это? «…В наше трудное и страшное время спасение духовной культуры страны возможно только путем работы каждого в той области, которую он свободно избрал прежде».
Настрой в его стихах?
Как в этом мире дышится легко!
Скажите мне, кто жизнью недоволен,
Скажите, кто вздыхает глубоко,
Я каждого счастливым сделать волен…
<…>
А если все-таки он не поймет,
Мою прекрасную не примет веру,
И будет жаловаться в свой черед
На мировую скорбь, на боль — к барьеру!
Блок упрекал акмеистов за «безмятежность»… Но какова цена этой безмятежности? Какое мужество гармонизации хаоса в кредо Гумилева! «Поэт всегда господин жизни, творящий из нее, как из драгоценного материала, свой образ и подобие. Если она оказывается страшной, мучительной и печальной, значит, такой он ее захотел».
…Сколько неожиданных свидетельств о нем и «его читателях» стало теперь известно.
Рисунки Николая Гумилева
Евгений Александрович Гнедин. В тридцатые годы он занимал крупные посты в газете «Известия» и в Наркоминделе. С конца тридцатых — в тюрьмах и лагерях. Я познакомился с ним, когда его наконец выпустили, и многое услышал от него. Но лучше приведу цитату из его воспоминаний: «Избитого, с пылающей головой и словно обожженным телом, меня, раздев догола, поместили в холодном карцере… Я снова стоял раздетый на каменной скамейке и читал наизусть стихи. Читал Пушкина, много стихов Блока, поэму Гумилева «Открытие Америки» и его же «Шестое чувство»… Кто-то спросил тихо часового, наблюдавшего за мной в глазок: «Ну что он?» Тот отвечал: «Да все чего-то про себя бормочет».
Виктор Некипелов в январе 1974-го в одиночной камере Бутырской тюрьмы писал:
И в памяти снова и снова,
Усталую душу садня,
Всплывают стихи Гумилева,
Чеканно и нежно звеня.
Весной 2006 года на вечере памяти Гумилева в Центральном доме литераторов я познакомился с Валентиной Анатольевной Поповой. Она подарила мне сборник стихов ее покойного мужа, Вадима Гавриловича Попова. Рассказала, что его арестовали в 1949-м. Один из его сокамерников, профессор Владимир Иосифович Эфроимсон, по вечерам читал всем наизусть стихи Гумилева. Попов переписывал их в тетрадку. А в его стихотворении «Лагерный университет» есть такие строки:
Мужеством балладным Гумилева
осветляет мрачность бытия.
Историк Николай Ульянов признавался, что во время немецкой оккупации он старался «заполнить образовавшийся умственный вакуум», записывая по памяти стихи, в том числе и Гумилева.
Известный арабист Юрий Николаевич Завадовский после долгой жизни в эмиграции вернулся в Россию. Сказал мне, что наши с ним судьбы сближает роль гумилевских стихов:
— Из-за него-то я и стал арабистом.
Дело было в 1922 году, когда Завадовский очутился в Константинополе. Один из старших товарищей увлекался стихами и был близко знаком с Мариной Цветаевой, которая высоко ценила Гумилева. Этот-то товарищ и подарил тринадцатилетнему Завадовскому только что изданный «Шатер», написав на нем: «Hic est Africa mea» («Вот моя Африка»). Юного Завадовского поразили строфы, посвященные африканскому городу Тимбукту (теперь мы пишем — Томбукту). Тимбукту стал городом его мечты. В июне 1922-го он и несколько его друзей поклялись, что ровно через десять лет встретятся там, у главного колодца. Юрий Николаевич клятву сдержал. Поступил в Парижскую школу живых восточных языков, окончил ее в 1931-м и отправился в Африку. Несколько лет работал в Сахаре. А впоследствии, в Москве, издал очерки об арабских диалектах Северной Африки.
Павел Булыгин, офицер армий Деникина и Колчака, участник комиссии Колчака, расследовавшей дело об убийстве Николая II и его семьи, жил в Аддис-Абебе десять лет, с 1924-го по 1934-й. Создал там большой цикл стихов «Чужие звезды» и посвятил его Гумилеву.
Я Гумилева не встречал,
А встреча так была нужна нам,
Я о расстреле прочитал,
Уйдя в Пустыню с караваном.
И стало пусто… И костры
Уже не радовали треском,
И над палаткой скат горы
Белел ненужно в лунном блеске.
В Буэнос-Айресе в 1986-м поэт Анатолий Бор издал сборник, в котором есть и такие строчки:
О, как в стихи ты целый мир включал:
Мрак Африки, Колумба каравеллы,
Урчанье тигра, колдовской колчан;
Пылали жемчуга, искрились стрелы,
Огонь костра магически сиял.
…Как мне хотелось, чтобы Гумилева «реабилитировали»! В начале шестидесятых, во время «оттепели», подумал: а вдруг удастся? Решил, что легче всего это сделать, начав с африканских путешествий и стихов. Договорился с востоковедческим журналом. Им тоже показалось — вдруг удастся.
Пошел к Ахматовой — расспросить, посоветоваться. Много интересного узнал. Пожелала успеха. Но — не вышло.
Свои расспросы я и потом продолжал много лет. Отнюдь не только об Африке. О нем самом, о человеке. Расспрашивал Всеволода Рождественского, Льва Гумилева, позже — Нину Берберову, Ирину Одоевцеву. Но публиковать смог только после «реабилитации», после 1986-го. Помню свою лекцию о нем в Московском доме ученых. Наверное, это была вообще первая лекция о нем. Зал переполнен. Выплеснулся интерес к нему, замороженный на шесть с половиной десятилетий.
В последние годы читаю курс лекций о Серебряном веке. Радуюсь, видя интерес студентов к Гумилеву. И тому, что сейчас, в связи со 125-летием, его юбилей наконец отмечается — впервые.
Аполлон Давидсон
Источник
15 апреля — 125-летие со дня рождения Николая Гумилева
Еще не раз вы вспомните меня
И весь мой мир, волнующий
и странный…
Но как же было вспоминать?! Гумилева, расстрелянного в августе 1921 года по так называемому таганцевскому делу, держали под запретом дольше всех, до 1986 года, до перестройки. Три поколения читателей не могли найти в «открытом доступе» ни его книг, ни статей о нем. И переписывали «Шатер», «Колчан», «Огненный столп» от руки.
В моей семье все его сборники были. Зачитывался я ими с довоенного детства. Лишь в блокаду мама отдала два или три из них за кусочек дуранды (так ленинградцы называли жмых).
В моей жизни Гумилев сыграл особую роль. Я стал африканистом. И путь этот начался с его стихов.
Я знал, что «мир волнующий и странный» он создавал рядом, на улице Радищева (моя мама и я жили с 1930 года в соседнем доме). Тут он провел последние три года жизни. Тут написал африканские стихи — сборник «Шатер». Тут грустил, что Африка уже ему недоступна.
Гумилев в Африке
Только вспомнишь — и нет вокруг
Тонких пальм, и фонтан не бьет;
Чтобы ехать дальше на юг,
Нас не ждет большой пароход.
Петербургская злая ночь;
Я один, и перо в руке,
И никто не может помочь
Безысходной моей тоске.
Тут, возле его дома, мама рассказывала мне, что ее давняя подруга Нина Ивановна Ястребова — сестра Николая Ивановича Ястребова, человека, чье имя в списке расстрелянных стоит рядом с именем Гумилева. Подружилась она с моей мамой в ссылке, в таежной деревне (где я и родился). Так что о «деле Гумилева» мама знала не из последних рук. Да и я, уже взрослым, расспрашивал Нину Ивановну.
Во время блокады, да и потом, в самые тяжелые дни, мне помогал пример его жизни. Он сумел в годы Гражданской войны не растеряться, как многие. Поэты, писатели эмигрировали, а он, наоборот, в 1918-м вернулся из Англии в Петроград. Создал кружки молодых поэтов — и стал их кумиром. Писал, переводил, выступал с лекциями. Его избрали главой Союза поэтов. В эти же годы написаны лучшие стихи — книга «Огненный столп».
Как он объяснял это? «…В наше трудное и страшное время спасение духовной культуры страны возможно только путем работы каждого в той области, которую он свободно избрал прежде».
Настрой в его стихах?
Как в этом мире дышится легко!
Скажите мне, кто жизнью недоволен,
Скажите, кто вздыхает глубоко,
Я каждого счастливым сделать волен…
<…>
А если все-таки он не поймет,
Мою прекрасную не примет веру,
И будет жаловаться в свой черед
На мировую скорбь, на боль — к барьеру!
Блок упрекал акмеистов за «безмятежность»… Но какова цена этой безмятежности? Какое мужество гармонизации хаоса в кредо Гумилева! «Поэт всегда господин жизни, творящий из нее, как из драгоценного материала, свой образ и подобие. Если она оказывается страшной, мучительной и печальной, значит, такой он ее захотел».
…Сколько неожиданных свидетельств о нем и «его читателях» стало теперь известно.
Рисунки Николая Гумилева
Евгений Александрович Гнедин. В тридцатые годы он занимал крупные посты в газете «Известия» и в Наркоминделе. С конца тридцатых — в тюрьмах и лагерях. Я познакомился с ним, когда его наконец выпустили, и многое услышал от него. Но лучше приведу цитату из его воспоминаний: «Избитого, с пылающей головой и словно обожженным телом, меня, раздев догола, поместили в холодном карцере… Я снова стоял раздетый на каменной скамейке и читал наизусть стихи. Читал Пушкина, много стихов Блока, поэму Гумилева «Открытие Америки» и его же «Шестое чувство»… Кто-то спросил тихо часового, наблюдавшего за мной в глазок: «Ну что он?» Тот отвечал: «Да все чего-то про себя бормочет».
Виктор Некипелов в январе 1974-го в одиночной камере Бутырской тюрьмы писал:
И в памяти снова и снова,
Усталую душу садня,
Всплывают стихи Гумилева,
Чеканно и нежно звеня.
Весной 2006 года на вечере памяти Гумилева в Центральном доме литераторов я познакомился с Валентиной Анатольевной Поповой. Она подарила мне сборник стихов ее покойного мужа, Вадима Гавриловича Попова. Рассказала, что его арестовали в 1949-м. Один из его сокамерников, профессор Владимир Иосифович Эфроимсон, по вечерам читал всем наизусть стихи Гумилева. Попов переписывал их в тетрадку. А в его стихотворении «Лагерный университет» есть такие строки:
Мужеством балладным Гумилева
осветляет мрачность бытия.
Историк Николай Ульянов признавался, что во время немецкой оккупации он старался «заполнить образовавшийся умственный вакуум», записывая по памяти стихи, в том числе и Гумилева.
Известный арабист Юрий Николаевич Завадовский после долгой жизни в эмиграции вернулся в Россию. Сказал мне, что наши с ним судьбы сближает роль гумилевских стихов:
— Из-за него-то я и стал арабистом.
Дело было в 1922 году, когда Завадовский очутился в Константинополе. Один из старших товарищей увлекался стихами и был близко знаком с Мариной Цветаевой, которая высоко ценила Гумилева. Этот-то товарищ и подарил тринадцатилетнему Завадовскому только что изданный «Шатер», написав на нем: «Hic est Africa mea» («Вот моя Африка»). Юного Завадовского поразили строфы, посвященные африканскому городу Тимбукту (теперь мы пишем — Томбукту). Тимбукту стал городом его мечты. В июне 1922-го он и несколько его друзей поклялись, что ровно через десять лет встретятся там, у главного колодца. Юрий Николаевич клятву сдержал. Поступил в Парижскую школу живых восточных языков, окончил ее в 1931-м и отправился в Африку. Несколько лет работал в Сахаре. А впоследствии, в Москве, издал очерки об арабских диалектах Северной Африки.
Павел Булыгин, офицер армий Деникина и Колчака, участник комиссии Колчака, расследовавшей дело об убийстве Николая II и его семьи, жил в Аддис-Абебе десять лет, с 1924-го по 1934-й. Создал там большой цикл стихов «Чужие звезды» и посвятил его Гумилеву.
Я Гумилева не встречал,
А встреча так была нужна нам,
Я о расстреле прочитал,
Уйдя в Пустыню с караваном.
И стало пусто… И костры
Уже не радовали треском,
И над палаткой скат горы
Белел ненужно в лунном блеске.
В Буэнос-Айресе в 1986-м поэт Анатолий Бор издал сборник, в котором есть и такие строчки:
О, как в стихи ты целый мир включал:
Мрак Африки, Колумба каравеллы,
Урчанье тигра, колдовской колчан;
Пылали жемчуга, искрились стрелы,
Огонь костра магически сиял.
…Как мне хотелось, чтобы Гумилева «реабилитировали»! В начале шестидесятых, во время «оттепели», подумал: а вдруг удастся? Решил, что легче всего это сделать, начав с африканских путешествий и стихов. Договорился с востоковедческим журналом. Им тоже показалось — вдруг удастся.
Пошел к Ахматовой — расспросить, посоветоваться. Много интересного узнал. Пожелала успеха. Но — не вышло.
Свои расспросы я и потом продолжал много лет. Отнюдь не только об Африке. О нем самом, о человеке. Расспрашивал Всеволода Рождественского, Льва Гумилева, позже — Нину Берберову, Ирину Одоевцеву. Но публиковать смог только после «реабилитации», после 1986-го. Помню свою лекцию о нем в Московском доме ученых. Наверное, это была вообще первая лекция о нем. Зал переполнен. Выплеснулся интерес к нему, замороженный на шесть с половиной десятилетий.
В последние годы читаю курс лекций о Серебряном веке. Радуюсь, видя интерес студентов к Гумилеву. И тому, что сейчас, в связи со 125-летием, его юбилей наконец отмечается — впервые.
Аполлон Давидсон
Источник
Подробнее на форуме
