C МИРУ ПО НИТКЕ

«Июнь 1941 Juni» - совместный проект интернет-холдинга Рамблер и германской медиакомпании Deutsche Welle, посвященный последним мирным дням июня 1941 года.
Проект знакомит пользователей с газетными и журнальными публикациями, а также с фрагментами писем и личных дневников как простых людей, так и известных личностей. В подборке материалов из советской прессы акцент сделан не на политических, экономических и военных новостях. Выставки, концерты, спортивные соревнования, новые фильмы, научные открытия, достижения простых тружеников – именно на этом в первую очередь сконцентрировано наше внимание. В Германии же, которая к тому времени уже почти два года «сидела в окопах», война присутствовала повсюду — и на полосах газет, и в частной переписке, в дневниковых записях.
Геополитическая ситуация, предвоенный расклад сил и последние предвоенные действия ведущих мировых держав изучены вдоль и поперек. А вот об обычной жизни обычных людей в СССР и Германии в те последние перед советско-нацистской войной дни мы знаем гораздо меньше. Восполнить этот пробел – одна из главных задач проекта «Июнь – 1941 – Juni». Впрочем, главные политические события тех дней не забыты и отражены в телеграфной ленте.

Pадиоприемник позволит пользователям прослушать советские и немецкие музыкальные и литературные передачи 1941 года. Перестраиваясь с волны на волну, можно услышать уникальные записи Рахманинова, Ойстраха, Утесова, Качалова и других знаменитых музыкантов и актеров.

День за днем, неделя за неделей проект «Июнь – 1941 – Juni» будет отправлять пользователя на 70 лет назад. В те дни, когда никто еще не знал, «что между миром и войной всего каких-то пять минут осталось», когда двум великим державам только предстояло сойтись в великой схватке.

Печатные материалы предоставлены:
С российской стороны: Российской Государственной библиотекой и газетой «Труд»
С немецкой стороны: Музеем коммуникации Берлина
Аудиоматериалы предоставлены:
С российской стороны: ФГУ «Государственным фондом телевизионных и радиопрограмм» (Гостелерадиофонд)
С немецкой стороны: Федеральным радиоархивом

Июнь 1941 Juni

Составлен рейтинг стран с наименее остроумным населением.

Составлен рейтинг стран, где живут наименее остроумные люди. Хит-парад стран с самым невеселым населением был основан на опросе примерно 30 тысяч человек в 15 странах. Результаты исследования во вторник, 7 июня, опубликовала газета The Daily Telegraph.

Согласно мнению участников опроса, заказанного социальной сетью Badoo, наиболее выраженной неспособностью смешно шутить и остроумно отвечать на чужие реплики обладают жители Германии. Считается, что немцы не очень высоко ценят чувство юмора друг друга, предпочитая этому качеству рациональность и работоспособность.

На втором месте рейтинга оказались жители России. По какой причине россияне попали на столь высокое место в списке самых неостроумных стран, не уточняется. Замыкают тройку лидеров хит-парада отсутствия чувства юмора представители Турции.

Великобритания, которая традиционно считалась поставщицей особого юмора с национальным колоритом, оказалась на четвертом месте. Как пояснил представитель Badoo Ллойд Прайс, участники опроса пришли к выводу о том, что британцы не умеют шутить, поскольку в представлении респондентов жители Соединенного королевства слишком замкнуты и сосредоточены сами на себе.

Десятка стран с самыми неостроумными жителями выглядит следующим образом:

1. Германия
2. Россия
3. Турция
4. Великобритания
5. США
6. Франция
7. Польша
8. Бельгия
9. Нидерланды
10. Канада.

Несколько лет назад немцы также были признаны самыми неумелыми шутниками. Так, в 2007 году в ходе опроса, призванного определить самую веселую нацию, было выяснено, что над немецкими шутками не смеются даже сами жители страны (девять из десяти немцев признались, что им не нравится чувство юмора их соотечественников). Тогда же, в 2007 году, самыми остроумными европейцами были признаны британцы.

Источник.

Апология либерала

7 июня 1794 года родился П.Я. Чаадаев — «басманный» философ

Термин «басманная философия» появился задолго до «басманного правосудия». Принимая во внимание некоторое криминально-неправовое сходство между событиями, породившими эти термины, а также пугающую географическую близость эпицентров этих событий, трудно поверить, что здесь обошлось без мистики...



Можно ли считать Чаадаева либералом? Вот вопрос, который вызывал у меня большие сомнения. Почему-то было интуитивное внутреннее убеждение, что да, можно – кем же ещё? Почему-то казалось, что автор вот этого:

«Сначала — дикое варварство, потом грубое невежество, затем свирепое и унизительное чужеземное владычество, дух которого позднее унаследовала наша национальная власть, – такова печальная история нашей юности. Эпоха нашей социальной жизни, соответствующая этому возрасту, была заполнена тусклым и мрачным существованием, лишенным силы и энергии, которое ничто не оживляло, кроме злодеяний, ничто не смягчало, кроме рабства»;


этого:

«Мы же придя в мир, подобно незаконным детям, без наследства, без связи с людьми, жившими на земле раньше нас, мы не храним в наших сердцах ничего из тех уроков, которые предшествовали нашему собственному существованию. Каждому из нас приходится самому связывать порванную нить родства. Что у других народов обратилось в привычку, в инстинкт, то нам приходится вбивать в головы ударами молота»;

или вот этого:

«Народы — в такой же мере существа нравственные, как и отдельные личности. Их воспитывают века, как отдельных людей воспитывают годы. Но мы, можно сказать, некоторым образом — народ исключительный. Мы принадлежим к числу тех наций, которые как бы не входят в состав человечества, а существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок. Наставление, которое мы призваны преподать, конечно, не будет потеряно; но кто может сказать, когда мы обретем себя среди человечества и сколько бед суждено нам испытать, прежде чем исполнится наше предназначение?»


— не мог не быть либералом — не зря же главное обвинение, предъявляемое либералам сегодняшними «патриотами» — то, что они не любят Россию!

Но как только я пытался подвести под интуицию логический фундамент, материала для него не находилось. Как собака — всё понимаю, сказать не могу. Не помогала даже «пролонгация» деления интеллектуалов XIX века на западников и славянофилов — дескать, из первых вышли современные либералы, из вторых — «патриоты». Потому что если кто-то считает Чаадаева чуть ли не отцом-основателем западничества, то как быть вот с этим мнением его биографа (и дальнего родственника) Д.И. Шаховского:

«Чаадаев… все стоит — и повивальной бабкой и крестным отцом — при родах и при крещении славянофильской доктрины»?

Впрочем, как сказал как-то Б.Н. Лосский, сын выдающегося философа Н.О. Лосского: «Всякому уважающему себя интеллектуалу полагалось быть либералом»…

Среди чаадаевоведов бытует практически уже общепринятое мнение, что Чаадаев в «Философических письмах» и он же в «Апологии сумасшедшего» — это «две большие разницы». Что к моменту опубликования своего «Первого философического письма», из которого взяты все приведенные выше цитаты, он уже во многом изменил свои взгляды на Россию, её место и роль в мире. Напомню, что восемь философических писем написаны с 1828 по 1831 год, первое из них (и единственное при жизни Чаадаева) было напечатано осенью 1836 года в «Телескопе» Н.И. Надеждина.

К либерализму Чаадаева я ещё вернусь, а теперь вопрос: если в 1836 году автор был уже «другим человеком», если к этому времени он уже отошел от тех взглядов, которые высказал в злополучных «философических письмах», зачем же он с решимостью человека, идущего на амбразуру, продолжал пытаться опубликовать их? Наверняка догадываясь о тех последствиях, к которым эта публикация может привести. А о его настойчивых попытках опубликовать «Письма» хорошо известно. Ещё в 1831-м, сразу по завершении работы над ними, он передал два из них Пушкину, который пытался опубликовать их по-французски в Санкт-Петербурге у книгоиздателя Беллизара. Не вышло. В следующие два года автор повторяет попытки в Москве, но цензура «на посту». Затем в 1835 году друг Чаадаева — А.И. Тургенев предлагает первое письмо уже французскому издательству. Но даже «свободному Парижу» оно оказалось «не по зубам». И наконец, в 36-м очередная попытка удалась, во многом благодаря хитрости издателя-редактора «Телескопа» Н.И. Надеждина, обманувшего цензора, что привело к его (цензора) увольнению, закрытию журнала и ссылке главного редактора.

И всё это — для того, чтобы быть «высочайше» объявленным сумасшедшим, год сидеть под домашним арестом и написать «Апологию», которая многими воспринималась как попытка оправдаться перед властью и обществом?

И сказать в ней: «Друзья, вы меня не так поняли, и вообще, «всё это было давно и неправда», а нынче – я главный оплот русского патриотизма»?

«Струсил — и пардону запросил!», как сказал поэт?

– Не верю! — повторяю я вслед за классиком и начинаю добросовестно штудировать «Апологию».

«Прекрасная вещь – любовь к отечеству, но есть еще нечто более прекрасное — это любовь к истине. Любовь к отечеству рождает героев, любовь к истине создает мудрецов, благодетелей человечества. Любовь к родине разделяет народы, питает национальную ненависть и подчас одевает землю в траур; любовь к истине распространяет свет знания, создает духовные наслаждения, приближает людей к Божеству. Не через родину, а через истину ведет путь на небо…»

«Больше, чем кто-либо из вас, поверьте, я люблю свою страну, желаю ей славы, умею ценить высокие качества моего народа; но верно и то, что патриотическое чувство, одушевляющее меня, не совсем похоже на то, чьи крики нарушили мое спокойное существование... Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит ее; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны родине истиной...»

«Надо сознаться, причина в том, что мы имеем пока только патриотические инстинкты. Мы еще очень далеки от сознательного патриотизма старых наций, созревших в умственном труде, просвещенных научным знанием и мышлением; мы любим наше отечество еще на манер тех юных народов, которых еще не тревожила мысль, которые еще отыскивают принадлежащую им идею, еще отыскивают роль, которую они призваны исполнить на мировой сцене…»

— Ну и где здесь «пардон»? – спрашиваю я с крайней степенью недоумения.

— Да-да! И тем более, где здесь славянофильство? — подхалимски подхватывает внутренний голос.

Ага, вот оно — в переписке этих лет:

«Как и все народы, мы, русские, подвигаемся теперь вперед бегом, на свой лад, если хотите, но мчимся несомненно. Пройдет немного времени, и, я уверен, великие идеи, раз настигнув нас, найдут у нас более удобную почву для своего осуществления и воплощения в людях, чем где-либо, потому что не встретят у нас ни закоренелых предрассудков, ни старых привычек, ни упорной рутины, которые противостали бы им».


(Чаадаев — А.И. Тургеневу. 20 апреля 1833 года.)

«Мне кажется, что нам необходимо обособиться в наших взглядах на науку не менее, чем в наших политических воззрениях, и русский народ, великий и мощный, должен, думается мне, вовсе не подчиняться воздействию других народов, но с своей стороны воздействовать на них». (Николаю I. 15 июля 1833 года.)

«Мы находимся в совершенно особом положении относительно мировой цивилизации и положение это еще не оценено по достоинству. Рассуждая о том, что происходит в Европе, мы более беспристрастны, холодны, безличны и, следовательно, более нелицеприятны по отношению ко всем обсуждаемым вопросам, чем европейцы. Значит, мы в какой-то степени представляем из себя суд присяжных, учрежденный для рассмотрения всех важнейших мировых проблем. Я убежден, что на нас лежит задача разрешить величайшие проблемы мысли и общества, ибо мы свободны от пагубного влияния суеверий и предрассудков, наполняющих умы европейцев».


(П.А. Вяземскому. 9 марта 1834 года.)

«И почему бы я не имел права сказать и того, что Россия слишком могущественна, чтобы проводить национальную политику; что её дело в мире есть политика рода человеческого... что провидение создало нас слишком великими, чтобы быть эгоистами, что оно поставило нас вне интересов национальностей и поручило нам интересы человечества... что если мы не поймем и не признаем этих наших основ, весь наш последующий прогресс вовеки будет лишь аномалией, анахронизмом, бессмыслицей».


(Тургеневу. 1835 год.)

Пропущу высказывания Чаадаева, относящиеся к периоду его «сумасшествия», тем более что они абсолютно созвучны приведенным выше — просто по причине их возможной (теоретически) неискренности. В конце концов, стремление избегнуть опалы или свести её к минимуму — совершенно естественно для любого человека. Да и без того уже я перегрузил текст цитатами. «Sapienti sat», как говорили римляне. Достаточно, чтобы понять, что за эти пять лет (1831—1836) взгляды Чаадаева не изменились, а лишь развивались дальше, и тезисы «Писем» («мы живем одним настоящим», «общий закон человечества отменен по отношению к нам…») получили развитие в выводах («Но в этом наблюдении нет ничего обидного для национального чувства; если оно верно, его следует принять — вот и все»). Да, мы таковы – говорит Чаадаев, — но в этом заключаются не только наши недостатки, но и большие преимущества. Вопрос в том, сумеем ли мы их использовать…

Сама по себе «цензурная история» опубликования Первого философического письма достаточно интересна.

«Летом 1833 года журнал переходил из рук в руки, пока осенью постоянным цензором не стал Алексей Васильевич Болдырев. С 1832 года он являлся ректором Московского университета и был не только знаком, но и в некотором роде дружен с Надеждиным, они жили в одном доме. Именно это доверие стало причиной печального конца карьеры Болдырева...

Многие тогда недоумевали, как письмо миновало цензуру. Чтение корректурных листов происходило за картами, в гостях. Болдырев, уже довольно пожилой человек, доверился Надеждину, который сам зачитывал письмо, опуская наиболее опасные места. Прослушав вполуха это уже «цензурированное» сочинение, 29 сентября ректор выдал разрешение печатать пятнадцатый номер. Надеждин фактически обманул Болдырева, поскольку не мог не предполагать, что пропущенная статья такого рода немедленно вызовет реакцию в Главном цензурном управлении…

Ф.Ф. Вигель, управляющий департаментом духовных дел иностранных исповеданий, давний неприятель Чаадаева, уже 21 октября пишет митрополиту Новгородскому и Санкт-Петербургскому Серафиму, что «статья содержит в себе такие изречения, которые одно только безумство себе позволить может». Патетически восклицая «О Боже! до чего мы дожили», Вигель призывает митрополита принять меры, что тот и делает, отправив 27 октября письмо, указывающее на святотатственную статью, Бенкендорфу...

22 октября Николай I, прочитав письмо, ставит следующую резолюцию: «Прочитав статью, нахожу, что содержание оной есть смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного: это мы узнаем непременно, но не извинительны ни редактор журнала, ни цензор. Велите сейчас журнал запретить, обоих виновных отрешить от должности и вытребовать сюда к ответу». Далее события развивались следующим образом.

23 октября. Бенкендорф во исполнение императорской воли пишет Голицыну (московский военный генерал-губернатор), что Чаадаев страдает расстройством ума и следует поручить его лечение искусному медику. Также предписывается запретить журнал и отправить Надеждина и Болдырева в Санкт-Петербург для дознания.

27 октября. Бенкендорф предписывает Голицыну, чтобы он поручил Перфильеву (начальник московской жандармерии) «взять у сочинителя... все его бумаги без исключения» и доставить в Санкт-Петербург.

[i]2 ноября. Первый допрос Чаадаева. Поскольку точный текст его показаний не доступен, приходится основываться на рапорте Цынского (московский обер-полицмейстер — Г.А.) Голицыну. Он сообщает, что сочинитель считает наказание «весьма справедливым», что «образ его мыслей теперь изменился», кроме того, он «никогда не имел намерения печатать сих писем...» [/i]

28 ноября. Комиссия сводит результаты следствия и собственные выводы в доклад и представляет его Государю. Касательно Болдырева было сказано, что он «оказал столь мало проницательности и такой недостаток в самостоятельном соображении предметов, что не трудно было нам убедиться, как легко он действительно мог сделаться жертвою своей беспечности и неограниченного доверия к Надеждину, которого и называет виновником своего несчастья». Комиссия предлагала отстранить его от службы, но с сохранением пенсии (Николай I отказал ему в этом). В показаниях издателя «Телескопа» усмотрели «умышленно-преувеличенный монархический образ мыслей» и «притворное простодушие», а в ответах Чаадаева обнаружили «старание сложить на Надеждина вину в издании известной статьи». В конце концов, было установлено, что «мысль перевести и напечатать на русском языке статью Чаадаева принадлежит равно сочинителю и журналисту». Надеждина признали главным виновником всего дела и рекомендовали отправить на жительство в один из губернских городов под надзор полиции с воспрещением выезда в столицы...

30 ноября. Николай ставит на этом докладе резолюцию: «Чаадаева продолжать считать умалишенным и как за таковым иметь медико-полицейский надзор, Надеждина выслать на житие в Усть-Сысольск под присмотр полиции, а Болдырева отставить за нерадение от службы; впрочем, согласен с мнениями комиссии».

«Сумасшествие» Чаадаева длилось еще больше года. Голицын, получавший от Цынского ежемесячные рапорты о состоянии «умалишенного», в которых, кроме даты, не менялось ни одно слово, сообщал Николаю I свои собственные наблюдения. В них прослеживалось медленное выздоровление Чаадаева и постепенное освобождение от заблуждения, «которое его завлекло к изложению ложных понятий». Наконец, 5 ноября 1837 года государь повелевает освободить его от «учрежденного за ним медицинского надсмотра под условием не сметь ничего писать». Такую подписку Чаадаев выдал через десять дней».

Василий Логинов. История закрытия журнала Н.М. Надеждина «Телескоп».

«Мы не храним в наших сердцах ничего из тех уроков, которые предшествовали нашему собственному существованию»…» Жизнь и дальнейшая наша история доказали, как ошибался в этом Чаадаев. Его имя открыло длинный список жертв отечественной «карательной психиатрии», и поскольку трудно заподозрить советских руководителей 60—80-х годов в сколько-нибудь серьезном изучении истории собственной страны, напрашивается вывод, что николаевские «уроки» сохранились именно в их сердцах. И в генах. Высочайшие «Не сметь ничего писать!» и «Считать сумасшедшим!» ясно указывают, из какой «гоголевской шинели» вышел советский строй.

И ещё одна цитата — из «Апологии сумасшедшего»:


«Мы живем на востоке Европы — это верно, и тем не менее мы никогда не принадлежали к Востоку. У Востока своя история, не имеющая ничего общего с нашей… Мы просто северный народ и по идеям, как и по климату, очень далеки от благоуханной долины Кашмира и священных берегов Ганга. Некоторые из наших областей, правда, граничат с государствами Востока, но наши центры не там, не там наша жизнь. И она никогда там не будет, пока какое-нибудь планетное возмущение не сдвинет с места земную ось или новый геологический переворот опять не бросит южные организмы в полярные льды»

Апология либерала…

Григорий Аграновский

Источник

Wikipedia

В Израиле ожидают начала продаж универсальных купальных костюмов iKini. В отличие от привычных бикини, их поверхность сделана из небольших солнечных батарей, которые аккумулируют электрическую энергию, позволяя использовать такой купальник в качестве зарядного устройства для мобильного телефона, видеокамеры, MP3-плеера и даже iPаd, сообщает http://cursorinfo.co.il/.
Концептуальная идея принадлежит американскому дизайнеру Эндрю Шнайдеру. В одном из интервью, он рассказал, что раздумывал над получением альтернативных источников энергии каким-нибудь экзотическим способом. "Солнечная батарея сконструирована как бикини. Я решил, что это должен быть женский купальник, ведь у батареи должны быть плавные формы. Я думаю, это понравится новому поколению, сходящему с ума по мобильным телефонам, музыки и стремящемуся выделиться", - сказал дизайнер.
Передача аккумулированной энергии на носители передается через USB-порт. Эндрю Шнейдер уверяет, что его творение совершенно безопасно и осторожным пользователям не следует бояться удара электричеством. Владельцам iKini разрешается даже купаться в море или в бассейне. "Главное, не забудьте вытереться досуха перед тем, как подключать к купальнику свой "айпод", - напоминает дизайнер.
Окончательная цена бикини пока не называется, но в США такой купальник продается за 200 долларов.
В будущем Шнайдер также обещает создать мужские пляжные шорты, в которых можно будет охлаждать пиво.

Источник.

Ну скоро балеринам уже канат к ногам привязывать будут, чтоб динамо-машину крутили?

Все стали писателями

"Сетература" становится популярней обычных книг

Только на интернет-портале "Проза.ру" ежедневно появляется более тысячи произведений.



100 тысяч читателей ежедневно, 15 миллионов произведений, 400 тысяч авторов - все это лишь на двух из множества литературных порталов - "Проза.ру" и "Стихи.ру". Благодаря Интернету россияне сегодня могут претендовать на звание не только самой читающей, но и самой пишущей нации. Все, кто раньше занимался литературным творчеством только для себя, получили возможность выставить свои произведения на суд читателей и даже прославиться, получить признание в миллионном сообществе поклонников сетевой литературы.

- Мы посчитали соотношение нашей аудитории и общей численности Рунета и пришли к выводу, что наши авторы составляют около одного процента от населения страны, - рассказывает Дмитрий Кравчук, создатель сайтов "Проза.ру" и "Стихи.ру". - Конечно, большинство из них не являются литературными профессионалами. Но это не делает их творчество менее интересным для читателей. Как раз наоборот, порой оно бывает более понятным и находит живой отклик. Безусловно, есть такая вещь как мастерство, но этому наши авторы довольно быстро обучаются, получая массу отзывов и рецензий. Теперь читатели могут прямо сказать, что именно им не нравится в произведении, и автор сразу же может внести все необходимые исправления. Да, в первую очередь литературу наших порталов следует классифицировать как народное творчество. Но по ценности оно ничуть не ниже, чем профессиональная или коммерческая литература.

Редакторы литературных интернет-журналов уверяют, что в Сети нет, пожалуй, ни одного автора, который не относился бы к своему творчеству серьезно. Однако полная открытость и доступность интернет-трибуны ставит под сомнение качество "сетературы". Сторонники электронного творчества спорят: издание произведения - отнюдь не показатель качества, тем более что напечатать книгу сегодня немногим сложнее, чем зарегистрироваться в сообществе писателей-любителей.

"Произведения автора публикуются в Интернете" - сегодня такую строку можно увидеть в официальной биографии и даже в резюме. Интернет-творчеством, по словам создателя "Прозы.ру", не брезгуют даже прославленные коммерческие авторы: "Автор "Прозы.ру" Андрей Геласимов в 2009 году стал лауреатом премии "Национальный бестселлер", его книги издаются во многих крупных издательствах. Другой автор "Прозы.ру" Эльвира Вашкевич весьма успешно издается как писатель-фантаст. Однако коммерческая литература - это все же другой мир по отношению к нам, в нем свои законы. Обычно авторы, занимающиеся коммерческой литературой, публикуют у нас другие вещи. Там они "на работе", а у нас - "дома", где их творчество по-настоящему свободно, более неформально, это прямой диалог с читателем. У нас есть как свои звезды, известные в основном нашей аудитории, так и "звезды" более крупного масштаба. Например, номинант на Нобелевскую премию по литературе Константин Кедров. Также у нас публиковал стихи Андрей Вознесенский. И его стихи подвергались точно таким же прямым оценкам в отзывах читателей, как и все остальные. Интернет не особенно жалует различие социальных статусов и регалии".

На порталах "Проза.ру" и "Стихи.ру" не существует цензуры - публиковать можно абсолютно все, разумеется, в рамках закона и приличия. Интернет допускает любые вольности не только в содержании, но и в форме произведения. Многочисленные эксперименты рождают новые жанры, такие, как блог-книга, которая появляется на свет буквально на глазах читателей. Это своеобразное литературное реалити-шоу, говорит редактор журнала "Перемены.ру" Глеб Давыдов: "Все началось с проекта "Места силы": автор Олег Давыдов каждые выходные садился в автомобиль, брал с собой карты и gps-навигатор, путеводители, книги с житиями святых. И ехал в одно из мест, упомянутых в житии. А вернувшись, подробно описывал эту свою поездку. Это труд, с одной стороны, научный, с другой - писательский, с третьей - путешественнический и уже в последнюю очередь это блогерство. Блог-книги "Перемен" это не ЖЖ, где пользователь может в любой момент бесцельно написать о том, что у него чешется, а потом через час удалить эту запись. У нас автор делает все осмысленно".

Выход в Сеть позволяет каждому стать независимым журналистом, переводчиком, критиком или писателем. Кое-кому из молодых пользователей блог приятеля уже заменил книгу. Да и коммерческой литературе настойчиво пророчат цифровое будущее. В Америке книги в электронном варианте уже обгоняют по пулярности традиционные бумажные издания. С апреля 2011 года на каждые 100 книг, проданных одним из крупнейших интернет-магазинов Amazon.com, приходится 105 книг в цифровом формате. В Рунете практически любую литературную новинку сегодня можно скачать бесплатно - покупка книг уже превращается в своего рода благотворительность.

Однако в окончательную победу "цифры" не верят многие даже самые продвинутые пользователи.

Адиля Зарипова


Источник

Друзья и блеск застолий

Обманутые пионеры верили Юрию Нагибину

Юрий Нагибин очень дружил с моим отцом. После смерти отца Нагибин говорил мне: «Виктор был не просто моим близким другом, а литературным товарищем, а это бывает очень редко». После смерти Нагибина, когда был опубликован его знаменитый «Дневник», желчный, безжалостный и даже кое-где несправедливый, я увидел, что о моем отце там написано очень хорошо, тепло и ярко. Как мало о ком в этой злой и умной книге.


Нагибин демонстративно держался в отдалении от власти.
Фото РИА Новости

Но, конечно, я люблю Нагибина не только за это. Он был сильным, добрым и немножко наивным человеком. Он любил друзей, блеск застолий. Он любил природу, рыбалку, охоту – и красивые пейзажи он тоже любил; помню, как он рассказывал о поездках в разные уголки Подмосковья, просто чтобы полюбоваться красотой полей и лесов. Он нежно любил свою жену Алису Григорьевну. У них был красивый дом, полный дорогих старинных вещей (Нагибин был успешным киносценаристом и очень хорошо зарабатывал) – но не просто коллекция антиквариата, а продуманный, элегантный, удобный интерьер.

Когда человек полон любви, его трудно не полюбить.

Нагибин мог выпить, мог и подраться. Была чудесная история: его мама подарила ему новые часы. И буквально назавтра на съемках какого-то фильма по его сценарию пьяный танкист погнался за ним на танке: попугать решил. Нагибин прыгнул на броню, надавал танкисту по морде и тем самым отрезвил его. Но часы свалились и исчезли в недрах танка. Главная задача была, рассказывал Юрий Маркович, раздобыть точно такие же часы. А то мама обязательно заметит, что ее подарок пропал, а волновать ее такими историями нельзя. Часы купили, и все кончилось хорошо.

Мудрый писатель, опытный кинематографист (а кино – это особый и не очень ласковый мир), смелый мужик – он был неожиданно простодушен. Помню, как в наш дачный поселок – мы были соседями, отсюда, собственно, и знакомство, – в наш писательский поселок повадились воры. Нагибин говорил мне: «Слушай, надо рассказать этим ворам, что здесь живут писатели! Объяснить, что писатели пишут книги для них, для их детей! Наверное, они не знают. Наверное, они думают, что тут просто богатенькие живут».

Наивно, да. Но сколько веры в нужность своей работы!

Нагибин был талантлив в обоих смыслах слова – литературный дар сочетался с удивительным трудолюбием. Он очень много работал, как пахарь, как станочник, – прозаик должен трудиться именно так, это поэт может валяться на диване и ждать, когда муза нашепчет ему хрустальные строки. У прозы другая специфика, и Нагибин ее знал. Помню, однажды дачной зимою Юрий Маркович рассказал, что пошел гулять по улочкам соседнего поселка, вдруг начался снегопад, белая пелена, хлопья слепят глаза, вроде бы рядом, в полукилометре от дома, но непонятно, куда идти, кругом одинаковые домики, одинаковые снежные шапочки на калитках, даже на минутку страшно стало… Рассказав это, он прибавил: пришел домой и написал рассказ. Признаться, тогда мне в мои 25 лет это показалось странным, даже забавным – ну зачем, дескать, изо всего делать рассказы! Но довольно скоро я понял, что он был высочайше прав. Потому что крестьянин сеет, жнет и молотит рожь, не зная отдыха; пианист по восемь часов в день сидит за инструментом; а писатель? Что писатель? Болтает языком? Пьянствует? Флиртует? Нет, ребята. Писатель пишет.

Вдобавок к замечательным «Чистым прудам» и другим «просто рассказам» он написал целую серию коротких повестей о великих писателях, художниках – от протопопа Аввакума до Чайковского и Иннокентия Анненского. И о загадочной Дагни Юлль, возлюбленной Мунка, Стриндберга и Пшибышевского. Эти повести написаны на основе изучения целых слоев культуры, ее забытых залежей – сколько надо было прочитать, сколько обдумать, чтоб получились такие портреты!

Юрий Нагибин был единственным советским кинодраматургом, который был признан на мировом уровне. Не на словах признан, а на деле: его приглашали работать иностранные продюсеры. Говоря современным языком, Нагибин был глобально конкурентоспособным сценаристом. «Чайковский», «Красная палатка», «Дерсу Узала» (за последний Куросава получил «Оскара») – это иностранные проекты. Но были еще «Председатель», «Директор», «Самый медленный поезд», «Ночной гость».

Мне нравится проза Нагибина, немного тягучая, чуть многословная, метафоричная, иногда сентиментальная (как бывает сентиментален много повидавший и исстрадавшийся человек) – но всегда точная в деталях и смыслах. Смыслы важнее всего. Особенно те, которые проявляются чуть позже.

Мой самый любимый рассказ из цикла «Чистые пруды» – «Торпедный катер». Не могу удержаться – перескажу вкратце. Пионеры собирают деньги на строительство торпедного катера для нашего красного флота (дело происходит до войны). Ходят по квартирам, организуют летучую концертную бригаду. Герой-рассказчик вплетен во множество событий и приключений, которые перекликаются с другими рассказами «чистопрудного цикла»: влюбляется в одноклассницу Нину, сталкивается с хулиганом и соперником Калабуховым, знакомится со знаменитым артистом, разочаровывается в своей детской влюбленности в Валю Гронскую, и все это – на фоне довоенной Москвы, ее пристально выписанных домов, деревьев, тротуаров, шумов и запахов… Но! Но, дорогие мои пионеры, ваш любимый пионервожатый Витька Шаповалов, румяный красавец, предмет восхищения мальчишек и обожания девчонок, – Витька Шаповалов украл и прокутил собранные деньги. Когда я читал и перечитывал этот рассказ, написанный в самом начале 60-х, что-то ужасное томило меня. Несмотря на мужественный финал рассказа – что-де пионеры, несмотря ни на что, продолжат собирать деньги на торпедный катер, – мне все равно было тоскливо. А финал вообще повергал в депрессию. Мне казалось, что вновь собранные пионерами деньги вновь украдет и пропьет новый вожатый. Я не мог сказать себе вслух, даже подумать про себя не смел, что это и есть вся наша общественно-политическая жизнь. Одни работают, другие прокучивают не ими добытые деньги. Одни наивно верят, другие цинично красуются. Бедные обманутые дети-люди не могут без веры, им необходимо верить – если не в пионервожатого-вождя, то хотя бы в идею, в торпедный катер (в целину, БАМ, ускорение, перестройку, демократизацию, модернизацию). Здесь было какое-то мощное просвечивание цинизма и тупиковости всей советской жизни. Не в виде размышления и анализа, а в виде страдания, переживания.

Что, собственно, и составляет смысл литературы.

Однажды я дал Нагибину прочитать два своих текста. Про рассказ он сказал «крепко написано». Про сценарий – «по-настоящему сценарно». Эти отзывы очень дороги мне. Юрий Маркович, однако, не рекомендовал мне продвигать этот сценарий.

– Но вы же сказали, что он сценарный?

– Да, – сказал Нагибин. – Но тема смущает. Эти ракетно-ядерные сюжеты.

Разговор шел в самом начале 80-х. Ракетные сюжеты активно обсуждались в мировой прессе. Сценарий был о том, как группа инспекторов – условноамериканских, разумеется – оказалась замурована на подземной пусковой установке. Потому что началась война и через 40 минут сюда прилетит советская ядерная ракета. Потому что первый этап ядерной войны – это удар по пусковым установкам. И вот людям жить осталось 40 минут. Ну и возникают всякие трагические коллизии. Потом, конечно же, тревога оказывается учебной, и эти люди не знают, как жить дальше: вывернули себя наизнанку друг перед другом и страху натерпелись. Эффектный сценарий, кстати.

– Но ведь интересно! – сказал я. – И на «Мосфильме» интересуются.

– Ну да, – сказал Нагибин. – А потом наши подонки с их идиотами какую-то новую бумажку подпишут, и твой сценарий выкинут из плана.

– Подонки? – осторожно спросил я.

– А ты про Афганистан ничего не слышал? – чуть не закричал он. – Как они целыми деревнями выжигают народ!

И он мне рассказал кое-что про нашу интервенцию, о чем я догадывался, но как-то выкидывал из головы, не задумывался.

С моим сценарием, кстати, произошло ровно то, что предсказал Нагибин. Ну и слава богу.

Нагибин демонстративно держался в отдалении от власти. Писатель с огромной популярностью (на его книги в библиотеках записывались в очередь), всемирно признанный сценарист, фронтовик – он не входил ни в какие секретариаты и правления, комитеты и комиссии родного Союза писателей. Был фрондером, подписывал обращения в защиту диссидентов, общался с иностранцами «без санкции инстанций». Помню, как все это обсуждалось в нашей дачной компании.

Однажды некий партийно-писательский функционер грозно вопросил с трибуны, имея в виду подчеркнутую независимость и аполитичность Нагибина:

– С кем вы, Юрий Маркович?

Звучало очень патетично, довольно смешно и при этом гадко, так как пахло публичным доносом: дескать, он с нашими врагами. С мировым империализмом.

Так и хочется сказать: успокойтесь, товарищ. Юрий Маркович – с нами. Со своими читателями. Которых у него с годами не убавляется.

Денис Драгунский


Источник

Лауреаты премии Терри Пратчетта

Одновременно два романиста были выбраны лауреатами премии «Где угодно, но не здесь, когда угодно, но не сейчас» (Anywhere But Here, Anywhen But Now), учрежденной Терри Пратчеттом (Terry Pratchett), сообщает The Bookseller.




Романы «Почти тошнит от теней» (Half Sick of Shadows) Давида Логана и «Корова апокалипсиса» (Apocalypse Cow) Майкла Логана (авторы – однофамильцы) были названы лучшими всеми шестью членами жюри, в которое входит сам Терри Пратчетт и Тони Робинсон. Церемония награждения состоялась 1 июня. Оба Логана получили контракт на публикацию одной книги издательством Transworld.

Терри Пратчетт так высказался о решении жюри: «Мы долго обсуждали этот вопрос, и если кому-то покажется, что мы «отмазались» от ответственности за выбор единственного лауреата путем «компромисса» - это не так. Мы подумали: раз уж цель этой премии – находить новые таланты, то два лауреата – просто праздник какой-то! И «Почти тошнит от теней», и «Корова апокалипсиса» - очень оригинальны и необычны, каждая – по-своему, и я желаю их создателям самой большой удачи в их писательской карьере».

Пратчетт и его издатель – Transworld учредили премию в июне прошлого года, чтобы вдохновлять и поддерживать начинающих романистов. За сумму 20 тысяч фунтов боролись более 500 соискателей. Получившие ее Логаны, разделят награду поровну.

Источник

Путеводитель по лучшим экранизациям: литература в кино

Самое неблагодарное занятие для режиссера – экранизировать чужие произведения, особенно если это классическая литература или признанные шедевры современности. Всегда будут сравнивать – и чаще всего не в пользу киноверсии. Вольная интерпретация и упущенные «важные детали» (чайная серебряная ложечка какая-нибудь) караются пожизненным зрительским презрением и обструкцией. А ведь втиснуть в полтора часа (пусть даже и по три раза) объемное художественное произведение – задача действительно не из легких. К тому же стоит учитывать маленькую тонкость – восприятие и представление каждого человека, в том числе режиссера и сценариста, сугубо индивидуально. И как раз с этим зритель категорически не хочет мириться.



Однако безумству храбрых поем мы сегодня песню! LostFilm.INFO представляет вашему вниманию пятерку лучших, на наш скромный взгляд, мировых экранизаций.



Собачье сердце (Михаил Булгаков) – режиссер Владимир Бортко



Телевизионная экранизация повести Михаила Булгакова Собачье сердце вышла на экраны еще советского телевидения ровно через год после того, как произведение было опубликовано в журнале «Знамя», – 19 ноября 1988 года. Двухсерийный художественный телефильм Владимира Бортко вдохнул в ту эпоху такой заряд божественного откровения, что диву даешься до сих пор. Едкая сатира на Советы, философское размышление о природе человеческой сути и роли науки в жизни общества – булгаковское Собачье сердце оказалось страшным пророчеством и антиутопией. Написанная в 1925 году повесть бытовала в самиздате вплоть до горбачевской перестройки. Она и не могла появиться ранее, поскольку, по сути, в открытой форме Булгаков высказал свое презрение существующему строю и «разрухам в голове».

Картина Владимира Бортко – безусловный шедевр экранизации. Не побоимся здесь громких слов, потому как пересматривать фильм можно бесконечное количество раз, каждый раз открывая новые смыслы и значения.

1924 год, большевики у власти и лозунги «все поделить» звучат на каждой улице. Как на это может реагировать высокоинтеллектуальный мыслящий ученый, ежедневно наблюдающий разрушение «калабуховского дома» – его России? Швондеры и шариковы заполняют все пространство, уплотняя и урезая постепенно все вокруг себя.

«Что такое эта ваша разруха? Старуха с клюкой? Ведьма, которая выбила все стекла, потушила все лампы? Да ее вовсе и не существует. Что вы подразумеваете под этим словом? – яростно спросил Филипп Филиппович у несчастной картонной утки, висящей кверху ногами рядом с буфетом, и сам же ответил за нее. – Это вот что: если я, вместо того, чтобы оперировать каждый вечер, начну у себя в квартире петь хором, у меня настанет разруха. Если я, входя в уборную, начну, извините за выражение, мочиться мимо унитаза и то же самое будут делать Зина и Дарья Петровна, в уборной начнется разруха. Следовательно, разруха не в клозетах, а в головах. Значит, когда эти баритоны кричат «бей разруху!» – Я смеюсь. Клянусь вам, мне смешно Это означает, что каждый из них должен лупить себя по затылку! И вот, когда он вылупит из себя всякие галлюцинации и займется чисткой сараев - прямым своим делом, – разруха исчезнет сама собой. Двум богам служить нельзя! Невозможно в одно время подметать трамвайные пути и устраивать судьбы каких-то испанских оборванцев! Это никому не удается, доктор, и тем более – людям».



Каждый раз эти слова воспринимаешь как специальный терапевтический курс с отрезвляющим эффектом нашатыря, который прописывает тебе Доктор от болезни под названием «исторические иллюзии». Создатели картины бережно отнеслись к тексту повести – все важные сцены совпадают слово в слово. Черно-белая пленка создает эффект документального фильма, фиксирующего события страшной эпохи - бесцветного мира, продуваемого всеми ветрами мира. Сплошной сквозняк – старое разрушили, новое и не собираются строить. Точнейшее попадание в образы каждого актера. Профессор Преображенский (в блестящем исполнении Евгения Евстигнеева) – Творец, который вмешивается в законы природы и быстро понимает свою ошибку. Булгаков не церемонится с наукой – человек, стремящийся занять место Бога, получает в ответ кукиш от товарища Шарикова. Находка фильма – актер Владимир Толоконников. Сцена, когда его Шариков наблюдает в зеркале свое отражение и видит настоящие собачьи глаза – свою суть, стоит многих псевдоартхаусных потуг.

Синопсис: Талантливый профессор-хирург Филипп Филиппович Преображенский вместе со своим ассистентом доктором Борменталем (Борис Плотников) проводят смелый эксперимент по пересадке человеческого гипофиза бродячему псу Шарику. Результаты операции оказались сенсационными: собака постепенно начинает принимать человеческий облик. Но поскольку донором оказался пьяница и дебошир, то его наклонности передались полученному в ходе эксперимента человеку.


Ромео и Джульетта (Уильям Шекспир) – режиссер Франко Дзеффирелли



Режиссер Франко Дзеффирелли и композитор Нино Рота перенесли на экран вечную историю о вечной любви. Их творение вошло в золотую коллекцию экранизаций шекспировских произведений. Чудо, сказка, в которой чувствуется дух эпохи Возрождения, а герои словно сошли с полотен итальянских мастеров. Сохранить оригинал непросто, но наполнить кинопространство живыми персонажами, с которыми проживаешь историю, как будто слышишь ее в первый раз, еще сложнее. Зритель видит не ходульные пластмассовые образы, а живых страдающих людей – чудаковатый задира и плут Меркуцио (Джон МакЭнери), издерганный страдающий Тибальт (Майкл Йорк), испытывающий к своей кузине далеко не братские чувства. Поднеси лишь спичку – вспыхнет смертельный костер вражды.

Ну, и конечно, Оливия Хасси и Леонард Уайтинг – Джульетта и Ромео. Актеры, исполнившие главные роли, близки по возрасту своим литературным героям. Хасси на момент съемок исполнилось 16 лет, а Леонард был всего на год старше. Их проникновенная игра наполнена страстью не только благодаря таланту юных актеров, но и потому, что во время съемок молодых людей связывали романтические отношения.



Костюмы (за которые картина получила премию Оскар) воссозданы с точностью до белого кружева, выглядывающего из-под платья Джульетты. Завораживающая картина Дзеффирелли сопровождает музыкальная композиция Роты - What Is A Youth, ставшая лейтмотивом по всему фильму и взятая на вооружение многими исполнителями и композиторами. Узнаваемая и красивая мелодия ассоциируется с образом самого великого драматурга.

От пересказа всем известного сюжета LostFilm.INFO благоразумно уклоняется.



Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона: Собака Баскервилей (Артур Конан Дойл) - режиссер Игорь Масленников



Нет, есть все-таки что-то общее между жителями Туманного Альбиона и России. Что уж говорить о похожих как две капли воды унылых сельских видах – болотах, орхидеях, которые еще не зацвели, и бесконечно тянущейся серой степной полосе.

Собака Баскервилей по праву считается одной из самых любимых картин в советской серии Приключений Шерлока Холмса и доктора Ватсона. И, разумеется, признание зрителей фильм получил за счет удачно подобранного актерского состава. Игорю Масленникову удалось передать тревожную атмосферу рассказа, в который Дойл добавил щепотку мистики и древних преданий, - музыкальный ряд Владимира Дашкевича наполняет картину палитрой самых разных чувств и красок. Каждому персонажу соответствует своя музыкальная тема, свое настроение. Разговоры у камина, родовое поместье Баскервилей, тончайшие нюансы в отношениях между героями, скрывающими свои маленькие секреты, опасная погоня за огромной собакой, в конце концов…

За любым из них – гениальная актерская игра. Пара Холмс-Ватсон в исполнении Ливанова-Соломина безупречна, как наряд английской королевы. Предусмотрена даже «вишенка на шляпе» - трубка и сигара, учитель-ученик, подробные деловые отчеты о проделанной работе в Лондон и джентльменская ночная «пьянка»…



И конечно, по общему признанию, одна из лучших ролей Никиты Михалкова. Его сэр Генри - дитя юной Америки, вынужденный вернуться в чопорное родовое гнездо, он прост и наивен, энергичен и деловит одновременно. Комический эффект в картине создает в первую очередь его персонаж. Диалоги сэра Генри с Бэримором (на эут роль Александра Адабашьяна утвердили, кстати, по чистой случайности) за завтраком, тихие перепалки возле закрытого на ключ бара разнесены давно на цитаты.

Обаятельный Олег Янковский – учтиво нагловатый мистер Степлтон, роковая женщина Алла Демидова, болтушка жена Бэримора Светлана Крючкова. Рина Зеленая с белым кофейником наперевес, наконец, в котором отражается мистер Шерлок Холмс – лучший Холмс в мире!

Детективная история держит в напряжении и дарит тонны положительных эмоций. И даже если вы давно знаете, чем вся эта история закончится, вы все равно вздрагиваете, когда слышите на болоте вой собаки Баскервилей, которая начинает свою охоту…

Синопис: Загадочную смерть сэра Чарльза Баскервиля местные жители связывают с родовым проклятием, которое преследует род Баскервилей уже 200 лет – огромная собака ждет своего часа на болотах и готова расправиться с любым из Баскервилей. После смерти сэра Чарльза в Баскервиль-холл приезжает последний представитель старинного рода – племянник покойного сэр Генри. Шерлок Холмс и доктор Ватсон, ведущие расследование дела о смерти сэра Чарльза, не без основания полагают, что единственному наследнику грозит серьезная опасность.



Убить пересмешника (Харпер Ли) – режиссер Роберт Маллиган



Режиссеру Роберту Маллигану в этой картине удалось главное – передать непосредственный взгляд ребенка на окружающие его предметы и явления, свежие, волнующие и быстрые реакции незамутненного сознания. Черно-белая экранизация романа Харпер Ли погружает зрителя в мир детских игр в «детективные расследования». Страстная вера в сверхъестественное (и обязательно ужасное) Страшилище необходима детскому воображению. Только вот Страшилище, оказывается, обитает не в таинственном доме по соседству, а в каждом взрослом человеке из захолустья времен Великой депрессии - штата Алабамы, в котором дети живут вместе со своим отцом адвокатом.

Главные герои - Джим и его младшая сестренка Глазастик – прощаются с детством, сталкиваясь с человеческой жестокостью, невежеством, расизмом и косностью жителей южноамериканского городка. Их отец защищает темнокожего, которого обвиняют в изнасиловании белой женщины, и служит преградой мутному потоку невежества - несправедливому обвинению, юридическим нарушениям, предвзятости присяжных. Аттикус Финч, человек с железной выдержкой, порядочный и трезвомыслящий, – пример для Джона и Глазастика, которые понимают, что в скором времени им предстоит после учебы войти в «такое» общество… И держать, подобно их отцу, удар, или же слиться со «страшилищами» в едином мутном потоке.

Сыграв главную роль адвоката Аттикуса, актер Грегори Пек создал яркий запоминающийся кинообраз. В роли Страшилища дебютировал Роберт Дювалл. Его образ несет сюжетообразующую и смысловую нагрузку в фильме, хотя он появляется только в финале картины. Опущенные руки, сутулые плечи и блаженный взгляд запоминаются надолго, равно как и кухонный нож, которым Страшилище убивает подлеца.



Синопсис: Великая депрессия, кризис. Американский Юг через 80 лет после окончания Гражданской войны. Бывшие плантаторы превратились в обычных фермеров, юристов и лавочников. Но в Алабаме еще чувствуются старые порядки – приветствие «сэр» и «мэм» не забылись. Здесь по-прежнему неравенство. Афроамериканца обвиняют в изнасиловании и избиении белой женщины. Герой фильма – адвокат Аттикус Финч - соглашается защищать в суде обвиняемого. Зритель смотрит на происходящее глазами детей Аттикуса - 8-летней девочки и 12-летнего мальчика.



Заводной апельсин (Энтони Бёрджесс) – режиссер Стэнли Кубрик



Кубрик, кажется, сделал невозможное. Перед нами тот редкий случай, когда киноверсия по своей силе воздействия на зрителя полностью совпадает с читательским потрясением. Литературная основа – роман-антиутопия Энтони Бёрджесса, исследующий природу насилия в человеке и провозглашающий неутешительные прогнозы.

Что такое «заводной апельсин»? Ужас под 9-ю симфонию Бетховена. Замкнутый круг цивилизации, в котором агрессия становится информационным поводом, а Жертва быстро меняется местами с Палачом. Никакая красота не спасет мир. Подросток-садист любит слушать классическую музыку, его приятели после ряда преступлений избегают наказания и «переодеваются» в полицейскую форму, встав по другую сторону насилия - «правильного», одобренного законом. Держать в руках биту или полицейскую дубинку, насиловать женщин или работать на правительство – Кубрик ставит знак равенства. Научный эксперимент в рамках новой программы борьбы с насилием, на который соглашается герой МакДауэлла, оборачивается дрессурой по системе Павлова. Прививка «милосердия» превращается в страшную пародию. Эмоционально глухое общество ставит знак равенства между Алексом-палачом и Алексом-жертвой. Бёрджесс в конце концов примиряет героя с жизнью, его Алекс взрослеет и вместе с шелухой подросткового нигилизма уходит агрессия по отношению к миру. Алекс Кубрика остается жестоким, озлобленным, мерзким. Финал – высокооплачиваемый пост в правящей партии и зловещее: «Я полностью исцелился».

Герои-подростки Бёрджесса говорят на особом жаргоне – надсате, который имеет в основном русскую основу. Когда Бёрджесс работал над языком романа, он оказался в Ленинграде, где и решил создать интернациональный язык. Русский переводчик придумал набирать эти слова латиницей, выделяя их из текста на русском языке: Всем по morder — вот возмездие! В зад пинай voniutshi мир!



Кубрик придумывает свой режиссерский ход – рядит героев в чистые белые костюмы, надевает на их головы красивые шляпы – «котелки» и погружает зрителя в сюрреалистический искаженный мир.

Синопсис: Безжалостный лидер банды подростков, совершающей жестокие убийства и изнасилования, попадает в тюрьму и решает участвовать в экспериментальном «лечении», которое предлагает правительство. Он подвергается специальной обработке по подавлению подсознательного стремления к насилию. В результате как только у героя появлялось малейшее желание причинить кому-то боль, у него начинался приступ тошноты. Лишенный любой возможности защищаться Алекс случайно встречается поочередно со своими жертвами и подельниками - и те и другие жестоко избивают Алекса, а последняя его жертва вынуждает Алекса выброситься из окна.

Источник

Жизнь и либидо Карла Юнга, аналитика

50 лет назад умер Карл Густав Юнг

Миф Карла Густава Юнга многообразен: происхождение от самого Гёте и болезненные отношения с Фрейдом, открытие архетипов коллективного бессознательного и пикантные истории с женщинами, эпохальные тексты и заклинания духов. Дух Юнга и сегодня подмигивает нам.




Отто

В начале мая 1908 года в цюрихскую клинику Бург-Хёльцли для лечения от наркомании поступил Отто Гросс, сын создателя научной криминалистики Ганса Гросса. Отто был видным участником психоаналитического движения, Фрейд называл его и Юнга единственными, «кто может внести свой оригинальный вклад» в психоанализ. Идеи и методы Гросса были оригинальны, он требовал отдаваться инстинктивным позывам. И сам подавал пример: соблазнял женщин, пожирал наркотики... Вот и попал в клинику, где им занялся доктор Юнг.

Вообще-то Юнг познакомился с Отто ещё в сентябре 1907 года на Амстердамском конгрессе психиатров. И написал Фрейду: «Д-р Гросс рассказывал, что он кладёт конец переносу, превращая пациента в сексуально аморального человека. По его словам, перенос на аналитика и его жесткая фиксация являются не более чем проявлением моногамии и как таковые должны считаться регрессивными симптомами. Подлинно здоровое состояние для невротика — это сексуальная распущенность».

Слово «перенос» здесь следует понимать как термин, означающий фиксацию либидо пациента на аналитике. Примерно за год до того Фрейд объяснил неискушённому ещё в тонкостях психоанализа Юнгу: «Вы, вероятно, уже поняли, что излечение нашим методом происходит в результате фиксации либидо, ранее имевшего бессознательную форму. Это и есть перенос… По сути дела, излечение происходит через любовь». В случае с Гроссом перенос будет выглядеть парадоксально.

Поначалу больной не вызвал у Юнга интереса, но постепенно процесс анализа захватил его. Позже Юнг напишет Фрейду: «Я пожертвовал ему дни и ночи». Но уже 25 мая сообщает: «Где бы я ни появлялся, Гросс анализировал меня». И добавляет: «В этом плане речь шла о пользе уже для моего собственного психического здоровья». И объясняет: «В Гроссе я обнаружил множество аспектов моей подлинной натуры, причём в таком количестве, что порой он выглядит как мой брат-близнец». Это письмо Фрейду датировано девятнадцатым июня. А за два дня до того Отто перемахнул через забор клиники и был таков. Больше они уже с Юнгом не виделись.

Значит, Гросс анализировал анализирующего его Юнга. Так бывает: пациент пытается копаться в душе аналитика, деформируя ее. Аналитик должен это учитывать, иначе получится то, что Фрейд описывает анекдотом про священника, который приходит к страховому агенту, чтобы обратить его перед смертью, а в результате выходит от него застрахованным. В случае Гросса и Юнга получилось нечто похожее. Гросс остался при своём, а Юнг излечился от некоторых буржуазных предрассудков.

Сабина

В конце августа 1908 года одна пациентка получила от Юнга письмо, которое начиналось словом «Любимая!». Вообще-то это скандал. Аналитик не должен позволять переносу вылиться в интимные отношения. И Юнг до анализа Гросса не позволял себе амурных интрижек. И вот вдруг сорвался. В декабре 1908 года он пишет той же девушке: «Простите ли Вы мне то, что я таков, каков есть? Что я оскорбляю Вас этим и забыл по отношению к Вам обязанности врача?»

Девушку звали Сабина Шпильрейн, она родилась в 1885 году в семье коммерсанта из Ростова-на-Дону. Отец, случалось, бил девочку и что-то сломал в её психике. В августе 1904 года она поступила в клинику Бург-Хёльцли и провела в ней почти год. Лечащим врачом был Юнг. Сабина была первой пациенткой, которую он лечил методом психоанализа. Уже во второй половине 1905 года врач понял, что не справляется, и дал матери Сабины письмо для Фрейда (лично ему ещё не знакомого), где писал: «Во время лечения пациентка, к сожалению, в меня влюбилась. Теперь она демонстративно и с огромной увлечённостью постоянно рассказывает матери о своей любви, причём немалую роль тут играет тайная хулиганская радость от ужаса, испытываемого матерью при чтении написанных ею писем». Отца и мать пациентки Юнг называет истериками. Мать это прочла, оскорбилась, письмо Фрейду не передала.

Итак, Юнг пытался спастись. Но это не удалось. В 1907 году Юнг пишет Фрейду (не называя Сабину): «Одна пациентка-истеричка рассказала мне стихи… об узнике, единственный товарищ которого — птица в клетке. Узник… открывает клетку и выпускает свою любимую птичку на волю. Каково же основное желание пациентки? «Когда-нибудь я сама хочу помочь человеку обрести полную свободу благодаря психоаналитическому лечению». В своих мечтах она объединяет себя со мной. Она признаётся, что на деле главной её мечтой является родить от меня ребенка, который воплотил бы её неосуществимые желания. Для этой цели я, естественно, должен сначала сам «выпустить птичку».

Юнг выпустит свою птичку где-то через год, вскоре после (или во время) анализа, который проведёт с ним доктор Гросс. В дневнике Сабины читаем: «Я сидела там в глубокой депрессии. Тут появился он, сияя от удовольствия, и начал очень эмоционально рассказывать мне о Гроссе, об инсайте, которого он недавно достиг (то есть о полигамии); он больше не желает подавлять своё чувство ко мне, он признаёт, что я для него первая и самая дорогая женщина, за исключением, конечно, жены, и т. д. и т. д.».

После того как Сабина вернулась из России в Цюрих, на её ростовский адрес пришло ещё одно письмо от Юнга. Мать его, конечно, прочла и излагает дочери: «Он говорит о преданной дружбе с некоторой примесью чего-то другого, что наверняка иначе как естественным не назовёшь. Скорее всего, он пребывает сейчас в путах конфликта, мой совет тебе и ему: не позволяйте любви захватывать власть над вами, подавляйте её, чтобы она не вспыхнула в полной силе». А дальше пикантно: «Сними для себя красивую комнату, пригласи его и напиши мне, как прошла ваша встреча». Мать не прочь поучаствовать в лав стори.

Дочь отвечает: «То, что я его люблю, также верно, как и его любовь ко мне. Для меня он отец, а я для него мать, или, говоря точнее, женщина, ставшая первым объектом, заместившим мать… Допустим, что его жена не удовлетворяет его «полностью», тогда он влюбляется в меня, в истеричку; а я влюбляюсь в психопата, нужно ли мне пояснять это тебе?» Да нет, все ясно... Однако в порыве бытового психоанализа Сабина вникает в детали: «Дважды подряд в моём присутствии эмоции столь сильно завладевали им, что по его лицу начинали струиться слёзы. Если бы ты могла укрыться в соседнем помещении и слышать, как он заботится обо мне и моей судьбе, то ты бы и сама разразилась слезами».

Всё-таки жаль, что любящей матери не пришлось «укрыться в соседнем помещении». Ну ничего, она и так поучаствует в скандале, который в 1909 году начнет разгораться на почве этих страстей. Тут будет много чего… Мать намекнёт Юнгу, что может обратиться прямо к его шефу в клинке Бург-Хёльцли Евгению Блейлеру. Юнг впадёт в панику, напишет Зигмунду Фрейду, стараясь представить дело в выгодном для себя свете. Фрейд получит от Сабины письмо с просьбой о встрече и перешлёт его Юнгу. Тот в ответ начнёт оправдываться и при этом поведёт себя довольно гнусно. К сваре подключится и его жена Эмма Юнг. В общем, шикарная история.

Зигмунд

А параллельно завязывалась ещё одна. Со второй половины 1909 года переписка Фрейда и Юнга наполнится мифологическими сюжетами. Юнг начнет писать книгу «Метаморфозы и символы либидо». Импульс, толкнувший его к писанию, был получен во сне на борту парохода, когда они с Фрейдом возвращались из Америки, где читали лекции (сентябрь 1909 года). Сон такой: Юнг в незнакомом двухэтажном доме, который тем не менее его дом. Верхний этаж обставлен мебелью в стиле рококо. Юнг спускается на первый этаж, там — средневековая обстановка. Дальше он видит лестницу, ведущую в подвал, спускается и понимает, что это римское время. Наконец, обнаруживает ещё один спуск и попадает в пещеру с низким сводом. Там остатки примитивной культуры и два человеческих черепа. Толкование, которое Юнг дает своему сну, отсылает к напластованиям бессознательного.

Действительно, в ходе работы над книгой он нисходит ко всё более древним пластам, всё глубже погружается в мир мифов. И, толкуя их с позиций психоанализа, всё дальше отходит от изначальной концепции Фрейда. Собственно, между двумя аналитиками и изначально была пропасть. Фрейд был твердым позитивистом, а Юнг верил в духов и практиковал спиритизм. Юнг вспоминает, что Фрейд как-то сказал ему: «Мой дорогой Юнг, обещайте мне, что вы никогда не откажетесь от сексуальной теории. Это превыше всего. Понимаете, мы должны сделать из неё догму, неприступный бастион». Юнг спросил: «Бастион против кого?» И учитель ответил: «Против потока чёрной грязи… оккультизма».

Это было уже в 1910 году, когда Юнг с головой погрузился в оккультизм мировой мифологии. Он говорит в связи с «бастионом»: «Многое ещё не было доступно моему пониманию, но я отметил у Фрейда нечто похожее на вмешательство неких подсознательных религиозных факторов». Боюсь, что Юнг тут немого придуривается. Учитель ведь выражается ясно: сексуальная теория — бастион против языческой нечисти, которая может захлестнуть мир иудеохристианской традиции. Фрейда, конечно, трудно заподозрить в какой-либо ортодоксии, но то, что он всю жизнь оставался в лоне европейской культуры, — это факт.

Юнг — другое. Ему ещё в детстве было видение, что Бог испражняется на церковь и кусок фекалий проламывает крышу. Бог, который срать хотел на Церковь, — это, конечно, не иудеохристианский бог, это какой-то языческий похабник. Но именно с ним всю жизнь имел дело Юнг. Когда в 1911 году Фрейд прочёл первую часть «Метаморфоз», он рассердился, хотя сделал вид, что ничего особенного не случилось. Но осенью 1912 года вышла вторая часть книги, и Фрейд испытал культурный шок. И тут уже дело не просто в сексуальной теории, дело в понимании природы божества.

Обобщенно говоря, для Фрейда Бог — это отец, а для Юнга — мать. Отсюда и все противоречия. Ведь мать — это жизнь, которая всё породила. Однако в иудеохристианской культуре она подавлена (как и сексуальность). Да, мы все поклоняемся ей. И Фрейд тоже: его искания сексуальности, высвобождение и переключение её на себя (перенос) — это же заклинания либидо (богини любви) из «Песни песней» Соломона: «Ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна». Но всё-таки для еврея, выросшего в традиционной семье, бог-мать — это уже слишком.

Как раз в то время, когда Юнг писал «Метаморфозы», Фрейд писал «Тотем и табу», где фантазировал, что религия пошла от того, что сыновья жестокого ревнивого отца, присвоившего себе всех женщин племени, однажды собрались и съели его, а женщин (матерей) поделили по некоему закону. Вывод: «В эдиповом комплексе совпадает начало религии, нравственности, общественности и искусства в полном согласии с данными психоанализа, по которым этот комплекс составляет ядро всех неврозов». Фрейду кажется, что проблемы душевной жизни можно разрешить, «если исходить из одного только конкретного пункта, каким является отношение к отцу». Сравнительно традиционный взгляд.

А у Юнга в «Метаморфозах» читаем: «Человек оставляет мать, источник libido, побуждаемый вечной жаждой вновь отыскать её и через неё получить обновление; таким образом он совершает свой круговорот, чтобы вновь вернуться в лоно матери. Всякое препятствие на пути его жизни, угрожающее его подъёму, обладает призрачными чертами страшной матери, парализующей его жизненную бодрость изнуряющим ядом тайно оглядывающейся тоски; каждый раз, как ему удается превозмочь эту тоску, он обретает вновь улыбающуюся мать, дарующую ему любовь и жизнь».

Это комментарий на вагнеровскую интерпретацию истории Зигфрида («Превратившееся в бога смерти старое солнце, одноглазый Вотан убивает сына; и снова подымается солнце, вечно обновляясь»). А вот митраистский аспект того же: «Жертва есть оплодотворение матери; хтонический демон-змея пьёт кровь, то есть libido (семя) героя, совершающего кровосмешение. Этим поддерживается бессмертие жизни, ибо она, подобно солнцу, вновь порождает и героя». А вот и христианский аспект: нетрудно «увидать и в христианской мистерии человеческую жертву или жертву сына матери».

Тони

В ходе работы над «Метаморфозами» Юнг потревожил какой-то важный пласт бессознательного. И вот началось… Разрыв с Фрейдом, уход из клиники, из университета. Три года он не мог читать научные книги, не мог заниматься наукой (но принимал пациентов). Его преследовали кошмарные сны и видения наяву. Например, в октябре 1913 года он увидел поток, захлестнувший Европу, и трупы, потом всё превратилось в море крови. Видение длилось около часа. Через две недели оно повторилось, и голос сказал: «Смотри, так будет». В дальнейшем кошмар возвращался в разных вариантах, пока не началась мировая война.

Юнг старался понять мир, из которого являются такие видения. Собственно, у него и не было другого выхода, поскольку он чувствовал, что сходит с ума. Сначала он попытался найти в своем детстве причину того, что с ним происходило теперь. Но это ничего не дало. И тогда он решил просто дать свободу своим бессознательным импульсам. Стал, как в детстве, играть в кубики, строил дома из песка. Прерывался только на сон, еду и приём пациентов.

Из «Воспоминаний» последовательность событий не очень ясна, но можно понять, что во время игры мысли Юнга прояснялись, затем возникал поток фантазий. В сущности, он ставил на себе эксперимент, в ходе которого использовал технику «активного воображения», то есть позволял содержаниям бессознательного проникать в сознание. Не препятствовал видениям свободно разворачиваться, как бы они ни были нелепы или ужасны, следил за ними, записывал их, даже если не понимал их смысла.

Музой Юнга в это тяжелое время была Тони Вульф. Она стала его пациенткой в 1910 году, а в 1913-м курс анализа был закончен. И началась любовь. Тони все понимала, обладала богоносным лоном и естественным тактом. Никаких истерик и мам в шкафу. Юнг не мог нахвалиться подругой, иногда, забываясь, рассказывал пациентам, как хороша она в постели. С ней он познал мистический смысл сексуальности.

Через какое-то время у Юнга появляется гуру. Симпатичный старик с рогами быка и крыльями зимородка. Он впервые явился во сне. Юнг назвал его Филемоном. Этот гностический дон Хуан учил очень важным вещам. «Филемон представлял некую силу, не тождественную мне. Я вел с ним воображаемые беседы. Мой фантом говорил о вещах, которые мне никогда не пришли бы в голову. Я понимал, что это произносит он, а не я. Он объяснил, что мне не следует относиться к своим мыслям так, будто они порождены мной. «Мысли, — утверждал он, — живут своей жизнью, как звери в лесу, птицы в небе или люди в некоей комнате. Увидев таких людей, ты же не заявляешь, что создал их или что отвечаешь за их поступки». Именно Филемон научил меня относиться к своей психике объективно, как к некоей реальности».

В общем, в ходе эксперимента Юнг понял, что образы, являющиеся из бессознательного, не зависят от «Я» человека, которому они являются. С ними можно обращаться как с существами, обладающими собственной субъективностью. Если в период писания «Метаморфоз» он использовал материал бессознательного скорей теоретически, то теперь на собственном опыте пережил вторжение бессознательного. И не только не был им поглощён (как, скажем, Ницше), но в какой-то степени сам овладел им, стал различать его структуру. Именно в эти годы появляются термины «личное бессознательное» и «коллективное бессознательное». А также представления об «аниме», «тени», «персоне», «самости», «архетипах». Всё это было пока ещё смутно, но это было именно то, что отличает аналитическую психологию Юнга от психоанализа Фрейда.

Зигфрид

Вернёмся немного назад. 12 декабря Юнгу приснилось, как он погружается в тёмные глубины, путешествует по ним, находит камень, приподнимает его, видит труп белокурого юноши с окровавленной головой и скарабея. Сновидец хочет положить камень на место, но не успевает: поток прорывается наружу, и это кровь. Тут на фоне солярной символики снята какая-то пробка. Струя бьёт из щели, Юнгу тошно. А 18 декабря ему приснилось, что он оказался в горах с незнакомым дикарём, светало. «Внезапно раздался звук трубы — это был рог Зигфрида, и я знал, что мы должны убить его… Как только он появился из-за поворота, мы выстрелили, и он упал лицом вниз — навстречу смерти. Мучимый раскаянием и отвращением к себе — ведь я погубил нечто столь величественное и прекрасное, — я бросился бежать».

Проснувшийся Юнг пытается понять, что это значит, и не может. Старается заснуть и слышит голос: «Ты должен понять это, должен объяснить это прямо сейчас!» Впадает в панику. Голос: «Если ты не разгадаешь сон, тебе придется застрелиться!» Тут Юнгу начинает казаться, что он понимает смысл сна. «Зигфрид, думалось мне, является воплощением всего того, чего хотела достичь Германия — навязать миру свою волю, свой героический идеал — «воля пролагает путь». Таков был и мой идеал. Сейчас он рушился. Сон ясно показывал, что героическая установка более не допустима».

Эк ведь человека колбасит: «Сознательный отказ от героической идеализации». Оно верно, такой Зигфрид нам не нужен, и Юнг, конечно, подавит его в себе. Но только не сразу и не до конца. К тому же в данном случае дело не только в арийской героике. Никто ещё, кажется, толком не понял, что за Зигфрида убил Юнг в ночь на 18 декабря. А между тем на поверхности факт: 17 декабря 1913 года Сабина Штильрейн родила дочь Ренату. Телеграмма? Да нет, тут, скорей, значимое совпадение, знаменитая юнговская синхрония (которая, впрочем, будет открыта ещё не скоро).

Напомню: Сабина хотела родить ребёнка от Юнга. Но не простого. Их сын должен был стать спасителем человечества, поскольку соединил бы в себе лучшие черты арийцев и евреев. После кризиса с Юнгом девушка вошла в круг Фрейда. В 1911 году она написала статью с характерным названием «Разрушение как причина становления» и выслала её Юнгу со словами: «Дорогой мой! Получи дитя нашей любви, статью, которая и есть твой маленький сын Зигфрид. Мне было трудно, но нет ничего невозможного, если это делается ради Зигфрида».

Когда летом 1912 года Сабина вышла замуж за россиянина Павла Шефтеля, Фрейд это одобрил: «Теперь я могу вам признаться, что мне вовсе не нравилась ваша фантазия родить нового Спасителя от смешанного арийско-семитского союза. Во время своей антисемитской фазы Господь не случайно дал ему родиться от благородной еврейской расы». А когда Сабина забеременела, Фрейд написал: «Сам я, как Вы знаете, излечился от последней толики моего предрасположения к арийскому делу. Если ребёнок окажется мальчиком, пожалуй, я бы хотел, чтобы он превратился в стойкого сиониста. В любом случае он должен быть темноволосым, хватит с нас блондинов».

Блондина с проломленным черепом Юнг как раз и увидел во сне, а через неделю убил Зигфрида. Но, похоже, какого-то не того.

Вотан

После выхода «Метаморфоз» соратники Фрейда ославили Юнга сумасшедшим и антисемитом. Это, скорее всего, потому, что к вопросам национальности в кругу аналитиков относились почти невротически. Психоанализ возник в еврейской среде. И сам основатель, и большая часть его пациентов и учеников — интеллигентные евреи, претерпевавшие в то время кризис идентичности в условиях ассимиляции европейской культурой. Разрыв с традицией подчас выражался в болезненных состояниях. Фрейд нашел язык для разговора об иудеохристианском Боге в условиях, когда люди уже не верили в него, а Бог тем не менее продолжал действовать изнутри потерявшего веру человека. Психоанализ — это своего рода богословие. Но и сакральная практика: исповедь и объяснение того, что происходит с человеком, в котором действует Бог его предков. Происходит примерно то, что происходило с Иовом: он мучается, не понимая почему. Эти мучения (скажем, невроз) психоанализ старался снять, находя их источник в душе и доводя до сознания пациента.

Фрейд понимал, что в любой момент ему могут сказать, что он лечит еврея, а не человека вообще. Вот почему он так дорожил арийцами вроде Юнга и Гросса. И так бесился, когда Юнг придумал какой-то свой психоанализ. В июне 1913 года Фрейд писал Шандору Ференци (Френкелю): «По поводу семитизма: действительно, имеются существенные отличия от арийского духа. Мы убеждаемся в этом каждый день. Да, у них вполне могут быть различные мировоззрения и различное искусство. Но не должно быть особой арийской или еврейской науки. Результаты должны быть одинаковыми».

Это так, если речь идёт о науке. Но Юнг уже объявил психоанализ религией. И нельзя не признать, что его метод — пусть и не научный — работал. Во всяком случае, позволял понять некоторые вещи отчётливей, чем метод Фрейда. Вот, например, статья Юнга «Вотан» (1936 год), которая начинается идиллической картинкой: немецкая молодёжь с рюкзаками, костры в день солнцестояния, поэзия Ницше, пробуждение национального духа. С поражением в мировой войне всё это мутирует в толпы безработных, странствующих по Германии. И вот явление Гитлера: тысячи марширующих, одержимых божеством, которого Юнг идентифицирует как Вотана. При этом замечает, что «надо было бы вместо Вотана сказать о «furor teutonicus» («бешенстве тевтонов»)». Но в таком случае можно «упустить ценную характеристику феномена в целом, т. е. драматический аспект Одержащего и Одержимого, что является наиболее выразительной частью немецкого феномена».

Всё это будет ясней, если иметь в виду, что Вотан — не просто какое-то околонаучное понятие, но буквально — дух, который является примерно как духи во время спиритических сеансов, а также тех опытов с «активным воображением», о которых речь была выше. Просвещенческая наука, на которую опирается Фрейд, конечно, не может допустить никаких духов, ну и что? Духи всё равно действуют в нас и через нас. А когда дух овладевает массами, его действие может оказаться чудовищным. Русская революция это уже показала, теперь Юнг наблюдает нечто похожее в Германии:

«Вотан — это основополагающая характеристика немецкой души, иррациональный, психический её фактор, действующий как циклон на высокое давление цивилизации и сметающий её прочь. Почитатели Вотана, несмотря на всю их эксцентричность и причуды, похоже, оценивали эмпирические факты более верно, чем поклонники разума. По-видимому, все до одного забыли, что Вотан представляет первобытный немецкий фактор и что он — самое точное выражение и неподражаемая персонификация основного человеческого качества, которое особенно характеризует немца». Иными словами, «можно говорить о некоем архетипе «Вотана». Как автономный психический фактор Вотан порождает эффекты коллективной жизни людей и в соответствии с этим также раскрывает свой характер».

Адольф


А характер этот концентрируется в вожде. Через два года после выхода «Вотана» Юнг даст интервью американскому журналисту Никербокеру, которое называется «Диагностируя диктаторов». Там сказано: «Для всякого немца Гитлер является зеркалом его бессознательного... Он рупор, настолько усиливающий неясный шепот немецкой души, что его может расслышать ухо её бессознательного. Он первый человек, который поведал каждому немцу, какой тот все время представляет и видит в своём бессознательном судьбу Германии… Власть Гитлера не политическая, она магическая».

В свое время Юнг позволил бессознательному овладеть собой в лабораторных, так сказать, условиях. Почувствовал на себе силу архетипов, понял их как потоки, которые подхватывают человека и несут к неким целям. Среди прочего он осознал в себе специфическую архетипику немецкого народа и попытался её преодолеть. Юнг думал, что убил в себе Зигфрида. В этом можно усомниться (архетипы не умирают), но во всяком случае он хорошо понял немцев. Поэтому стоит послушать, что Юнг говорит о Гитлере: «Он подобен человеку, который внимательно прислушивается к потоку внушений, нашёптываемых голосом из таинственного источника, и затем действует в соответствии с ним… Его голос есть не что иное, как его собственное бессознательное, в которое немцы спроецировали самих себя; это бессознательное семидесяти восьми миллионов немцев. Это то, что делает его могущественным».

Мы выслушали Юнга. А теперь послушаем Вотана. В конце интервью Юнг вдруг говорит: «Когда мой пациент действует под властью высшей силы, силы в нём самом, подобно голосу Гитлера, я не рискую приказывать ему не подчиняться своему голосу. Он не послушает меня… Единственное, что я могу предпринять, — это попытаться, интерпретируя голос, побудить больного вести себя с меньшей для него самого и общества опасностью… Поэтому я полагаю, что в этой ситуации единственный путь спасти демократию на Западе… не пытаться остановить Гитлера… Его голос говорит ему объединить всех немцев и вести их к лучшему будущему... Невозможно удержать его от осуществления этих намерений. Остается лишь надеяться повлиять на направление его экспансии. Я предлагаю направить его на Восток… Послать его в Россию. Это логичный курс лечения для Гитлера».

Не слишком ли дорогой курс? Как быть с миллионами русских, которые погибнут в этой войне? Обратим внимание: с того момента, как Юнг начинает объяснять «курс лечения», он будто преображается, с ним явно что-то происходит. Что именно? Аналитик уже понимает, что в коллегу вселился Вотан. Юнг теперь одержим им не хуже Гитлера: ясновидит и бредит. Он уже успел сообщить Никербокеру идиотское мнение, что ленивый славянский мужик не встает по утрам, спит весь день. А теперь, весь проникшись Вотаном, вещает нечто абсолютно людоедское. И как в воду глядит: нездоровая жажда натравить Гитлера на мужика (навязчивая идея Юнга напасть на Россию) будет в точности удовлетворена через три года (конечно, в день летнего солнцестояния).

Вряд ли какой-нибудь Черчилль читал это интервью, но ведь и он тоже видел спасение Запада в направлении Гитлера на Советский Союз. И работал над этим. Европа не раз применяла (вот, например ) юнговский «курс лечения», поскольку он вытекает из содержимого коллективного бессознательного Запада. Идеологии здесь ни при чём. В бессознательном нет идеологий, там есть только так или иначе оформленное либидо, психическая энергия, которую надо направить вовне, чтобы она изнутри не взорвала Европу. Вотан всё повторяет устами Юнга: «Я предложил бы послать его в Россию. Там много земли».

Сабину Шпильрейн последний раз видели в августе 1942 года в толпе ростовских евреев по дороге в Змеиную балку, где их расстреливали нацисты.

Олег Давыдов

Источник

6 июня - Пушкинский день

Бесспорно, главный литературный праздник в России сегодня — это Пушкинский день.



Литературное творчество Александра Сергеевича Пушкина сопровождает нас на протяжении всей жизни. Книги великого поэта объединяют людей всех возрастов, вероисповеданий, национальностей.

Пушкина часто называют основателем русской литературы. Сколь ни трудны бы были его произведения для перевода, поэт имеет своих почитателей почти во всех уголках нашей планеты. С его сказками мы начинаем знакомиться, еще не научившись читать.

Мы наизусть знаем многие его произведения и даже в повседневной жизни часто цитируем его. Мы встречаем времена года пушкинскими строками: «Мороз и солнце! День чудесный!» или «Унылая пора, очей очарованье…». Мы подходим к зеркалу с фразой: «Я ль на свете всех милее?..», и даже, когда строгий начальник ругает нас за не сданный во время отчет, мы говорим коллегам: «Выпьем с горя, где же кружка?».

Именно в этот день — 6 июня (26 мая) 1799 года — в Москве родился Саша Пушкин.



С раннего возраста Пушкин воспитывался в литературной среде. Отец его был ценителем литературы, имел большую библиотеку, дядя был поэтом. Дом Пушкиных посещали Карамзин, Жуковский, Дмитриев.

С 1811 года стал учиться в Царскосельском Лицее. Лицей в становлении личности Пушкина сыграл большую роль. Лицейские друзья – Иван Пущин, Вильгельм Кюхельбекер, Антон Дельвиг навсегда остались верными и близкими Пушкину друзьями. В Лицее Пушкин начал писать стихи, в 1814 году было опубликовано первое стихотворение «К другу стихотворцу».

После окончания Лицея Пушкин в 1817 году переехал в Петербург и был зачислен на службу в Коллегию иностранных дел. Он вращался в светском обществе, в литературном окружении, посещал балы, театры. В 1820 году закончил поэму «Руслан и Людмила» – первое крупное произведение.

За эпиграммы, быстро распространявшиеся по Петербургу, в 1820 году Пушкин был отправлен в южную ссылку. Он жил в Екатеринославе, Кишиневе, Одессе. Во время этой ссылки им были написаны романтические южные поэмы «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан», «Братья разбойники», а в 1823 году он начал работу над романом в стихах «Евгений Онегин».

В 1824 году Пушкин был отправлен в северную ссылку в имение родителей Михайловское. Там он продолжал работу над «Евгением Онегиным», писал «Бориса Годунова», стихотворения. Там его навещали друзья, Пушкин вел переписку. Там застало его известие о восстании декабристов, в котором участвовали многие его друзья, и об их казни.

В 1826 году Николай I вызвал Пушкина в Москву, обещая покровительство. Но свобода, предоставленная царем, была недолгой. Уже в 1828 году вышло постановление Государственного совета о надзоре над Пушкиным.

В 1830 году Пушкин посватался к Наталье Гончаровой. Перед женитьбой он уехал в имение в Болдино, где вынужден был задержаться из-за карантина. Этот период в творчестве Пушкина называют Болдинской осенью – из-под пера поэта вышло много произведений самых разных жанров.

15 мая 1831 года Пушкин женился и переехал в Петербург. В эти годы он много работал в архивах, писал произведения на исторические темы. Это «Дубровский», «Капитанская дочка», «История Пугачева». Пушкин общался с Белинским, Гоголем, с художниками.

9 февраля 1837 года Пушкин стрелялся на дуэли с Дантесом, был смертельно ранен и скончался 10 февраля в своем доме на Мойке.

В советские времена в этот день отмечался Пушкинский праздник поэзии. Он всегда привлекал к себе внимание общественности и даже во времена сталинского террора сопровождался пышными и торжественными мероприятиями.

Пушкинский праздник поэзии проходит и сейчас и имеет статус Всероссийского. Как и в прежние времена, в Пушкинских Горах и Михайловском собираются тысячи людей, чтобы послушать поэтические произведения в исполнении молодых или уже состоявшихся поэтов. В празднике, как правило, принимают участие известные музыканты и актеры.

Сейчас Пушкинский день в нашей стране отмечается ежегодно. Государственный статус день рождения поэта получил в 1997 году согласно Указу Президента РФ «О 200-летии со дня рождения А. С. Пушкина и установлении Пушкинского дня России».



В ООН же 6 июня отмечается День русского языка.



День русского языка учрежден ООН в рамках программы поддержки и развития многоязычия и культурного многообразия в мире.

Одна из целей — поддержание равноправия всех шести официальных языков ООН: английского, арабского, испанского, китайского, русского и французского, уточняется на официальном сайте организации. В Дни языка каждому сотруднику ООН дают возможность узнать как много больше об истории, культуре и развитии каждого из шести официальных языков ООН.

Культурные мероприятия включают в себя исполнение музыкальных и литературных произведений, конкурсы, выставки, лекции, и выступления деятелей культуры, проведение дней национальной кухни и выступление фольклорных коллективов, демонстрацию кинофильмов и экспресс-уроки языка...



6 июня 1880 — В Москве был открыт памятник Александру Сергеевичу Пушкину.



В день открытия памятника Пушкину, 6 июня 1880 года, с 10 часов утра в Москве к площади у Страстного монастыря стали стекаться густые толпы народа и многочисленные экипажи. Вокруг площадки памятника на шестах были установлены белые щиты с вытесненными золотом названиями произведений великого поэта. Тверской бульвар украсили гирляндами живой зелени. Народ раскупил у торговцев все ландыши и фиалки и забрасывал ими пьедестал монумента.

К вечеру зажглась иллюминация. У подножия еще покрытого полотном памятника известные российские писатели Тургенев, Полонский, Майков, Плещеев и Достоевский произнесли торжественные речи. Когда покров упал, вся площадь взорвалась криками ликования.

Памятник Александру Пушкину создал скульптор Александр Опекушин. Он изобразил поэта в глубоком раздумье: склоненная голова, рука, заложенная за борт фрака, медленный, словно застывший шаг…

В 1950 году памятник перенесли с Тверского бульвара на другую сторону реконструированной Страстной площади (ныне Пушкинская площадь), развернули на 180 градусов и расположили на месте бывшей колокольни Страстного монастыря. Монумент немного пришлось поднять, для чего был сооружен бетонный фундамент.

Источник